В стародавние времена, когда духом человеческим на Земле еще и не пахло, в одном лесу смешанном жил-проживал начальник пожарной станции по фамилии Бобров. Стоял он над всеми пожарными, приказы приказывал, наказы наказывал, по запаху вычислял, где нонче пожар, да отряды тушильные в те места высылал. И всё бы ничего, всё бы гладко да лепо, но одно беспокоило начальника – фамилия. Обычная такая фамилия – Бобров. Вполне себе приличная. Вроде бы, что там волноваться – ан нет! Ночами начальник не спит, таблетки от бессонницы горстями кушает и слёзы горькие льёт.

Ни одного бобра нет на его пожарной станции! Зайцы есть, медведи есть, лисы тоже, даже один выхухоль…. или одна (а кто их там выхухолей-то разберет?!). Да что там выхухоль! Слон – и тот пожарной машиной работает! Но вот бобра – хоть об дерево убейся – ни одного. И, как назло, сам начальник к бобрам никакого отношения не имеет: ни по родне, ни так. Типичный волк серый. В общем, не порядочек с фамилией – никакого соответствия реальности. А тут еще и знакомые задразнили, говорят: «Все звери, как звери, а ты один тут нарисовался начальничек! Да не абы кого, а начальник бобров!»

Обидно стало Боброву, и решил он прошение самому царю-государю, батюшке Льву Львовичу написать. Что так, мол, и так, а дозвольте-ка, мой господин, фамилию сменить. На более подобающую. Писал прошения, писал, да что-то в ответ – ти-ши-на… То ли на почте письма попутали, то ли голуби не там сбросили, а то ли секретутка царская, трясогузка Моника чего Льву не донесла… В общем, пошел Бобров сам на поклон к правителю лесному и степному, владыке двух полушарий.

Пришел, значит. День ждет в покоях царских, два, три… Уж неделя прошла, вторая к концу подходит, а начальник Бобров никак до Льва Львовича, государя звериного, добраться не может – слуги не пущают, непослушанием дико стращают. Мол, не велено пускать без доклада, а то с яростью не будет слада. А докладывать сейчас – не свет, настроения у царя нет на любой ответ.

Только через месяц наконец-то предстал Бобров перед очами Льва Львовича, царя грозного. Как узрел его шевелюру и мощь славную, так коленки затряслись, что едва не упал. Но, однако, устоял и прошение свое скромное правителю изложил. Что-де фамилию менять надо бы, а то реалиям не соответствует, что хотел бы стать Клыковым, аль Рыковым, ну, на худой конец можно и Острозубченковым.

Выслушал Боброва Лев Львович, да как рыкнет зычно: «А кто сюда впустил сего дурня с его просьбой дурацкою? Али перевелись в лесу нашем смешанном уже все ЗАГСы и нотариусы с юристами?! Ты что же, тупень эдакий, тревожишь царя по таким пустякам пустячным, пост свой оставляешь, пожарам место предоставляешь??? За это отныне ты и все дети твои, внуки да правнуки будут носить фамилию Козлов!»

Слово царское, известно, сильнее железа каленого, булата восторого и гражданского волеизъявления. Что раз сказано, то навсегда оставлено. Побрёл не солоно хлебавши Козлов домой, с новой фамилией, навеки данной. Добрел до дома да с горя удавился. Но не до смерти – его слон из петли вынул. Да только, видно, зря. Как откачали Козлова, так он сразу чудить и начал: разогнал всех пожарных лис, зайцев, медведей, выхухоль, даже слона уволил. Нанял новых работников – сплошь козлов. Ну, а козлы, знамо, пожарные никакие. Так и повыгорело всё – и лес, и степь, и даже оазисы в пустынях. И вымерли все старинные говорящие животные и птицы, остались только не говорящие да хомо сапиенсы младые, а там, сами понимаете, чем дело кончилось… 

Дело-то кончилось, а вот память генная осталась. И сейчас можно встретить подобных начальников. С полным соответствием фамилии и характера.

В стары времена, в китайской стороне жил-был да поживал Богатырь с Труднопроизносимым именем. Не один жил, а с супружницей верною. Богатырь занимался охотою да истреблением монстров, а супруга его по дому хозяйничала. В общем, жили в полной гармонии, как завещали Инь и Ян. И продолжалось бы так гладко да лепо, возможно, еще долгое время, если бы не десять Солнечных Принцев.

Солнечные Принцы были детьми Великого Небесного Императора. Они были шаловливыми, непоседливыми детишками. Поэтому к каждому Солнечному Принцу была приставлена одна нянька, одна гувернёрка и один седенький сенсей. На прогулку детишек выводили по очереди, чтобы, не дай Бог, не захулиганили! Сначала на небе появлялся первый Солнечный Принц с нянькой, гувернёркой да седеньким сенсеем, на второй день – второй Принц, на третий – третий… Так вот декада и проходила.

Но однажды… Однажды Солнечные Принцы решили сбежать от своих нянек, гувернёрок да сенсеев и погулять вместе, вдесятером. Так и сделали. Сбежали от очей надзирающих да дружною толпою на небо-то и выперлись. Ходят по небосклону, лучами Землю жгут: воду испаряют, засуху напущают. Людям горемычным – трагедия, Солнечным Принцам – хиханьки да хаханьки.

Не стерпел такой наглости Богатырь с Труднопроизносимым именем. Поцеловал супружницу свою верную, натянул тетиву на луке богатырском, наполнил колчан стрелами меткими, оседлал коня да поехал с Принцами воевать. Ехал день, затем снова день и еще день… Ведь с появлением десяти царственных особ Ночь обиделась, скрылась в своем тёмном и мрачном замке, навесив на входные ворота огромный замок, и впала в не проходящую депрессию, зеленым змием отягчённую …

Смотрит Богатырь - светло кругом! Зарево так и полыхает, алеет всё сильнее и сильнее, жаром пышет, словно из печи русской. «Ага! – смекнул Богатырь -  Вот оно, то самое место прицельное!» Вытащил из колчана стрелу, приладил, прицелился да в небо пустил. Попал четвертому Принцу прямо в мягкое место! Принц заверещал, ножками-ручками засучил… Мамкам да нянькам побежал жаловаться.

Второй раз приладил стрелу Богатырь с Труднопроизносимым именем – попал шестому Солнечному Принцу в причинное место. И так Богатырь в раж вошел, что всем небесным детям пятые точки да места мужеские отстрелил, кроме одного – старшенького. Пожалел ребятёнка. Да и потом, если все солнца поперестелять, кто ж светить-то днём станет?

Сильно осерчал Великий Небесный Император на Богатыря и запретил ему и супружнице его после смерти на небо подниматься. Но мир не без добрых богинь. За подвиг такой ратный и души благородство Богиня Края Западного одарила меткого стрелка двумя волшебными таблетками – синей и красной. Коль съест человек синюю таблетку – в миг станет бессмертным. А съест и синюю, и красную вместе – прямиком на небеса вознесётся, в обход Великого Небесного Императора. Да вот незадача: таблетки, они лишь для одного человека. Хоть и две, но надвое не делятся.

Задумался Богатырь с Труднопроизносимым именем, неужто он супружницу свою разлюбезную на Земле оставит? А если ей дать синюю таблетку, так это же, получается, жена мужа переживет! Совсем уж нехорошо как-то выходит. Думал, думал Богатырь, да ничего лучшего не придумал, как спрятать волшебные таблетки в шкатулку заначную.

Богатырь – спрятал, а жена – нашла. Нашла и думает: «А что будет, если съесть красную? Нет, синюю… Или всё-таки красную? А! Будь, что будет! Съем сразу обе! Авось, пронесет и муж не заметит» Но не пронесло. Не успела супруга Богатыря с Труднопроизносимым именем даже до уборной добежать, как уж взята была на Луну.

Вернулся Богатырь с охоты домой, глядь – ан нет супружницы-то! Вместо нее только лента с косы да шкатулка заначная опустошенная… Сразу же понял всё Богатырь. Запроклинался, проматерился, прослезился, тремя стопочками горькой запил да и стал дальше бобылем жить. Без женщин вовсе, зато со шкатулкой заначною.

А жена Богатыря с Труднопроизносимым именем встретила на Луне лунного кролика и лесоруба. Хозяйственная женщина приспособила кролика в ступке зерно толочь, а лесоруба отправила лунный лес валить да огромный замок без единого гвоздя строить…

С той поры на Луне нет ни единого деревца, даже яблоньки. Зато стоит огромный замок, построенный без единого гвоздя. В замке том скучает супружница Богатыря с Труднопроизносимым именем, смотрит на Землю милую, слёзы горючие льет. Иногда их видно, иногда – нет. Но всегда ко Дню рождения Богатыря несчастная женщина убирает Луну, вытирает с нее лунную пыль, и тогда небесное ночное светило сияет во всем блеске чистоты. Но такое бывает лишь на пятнадцатый день восьмого месяца и никогда более.